Бондарчук

Вот ведет он во ВГИКе в русской и республиканских студиях вместе с И. К Скобцевой занятия но мастерству актера, вкладывая всего себя в каждую встречу с молодежью, отыскивая пути к сердцу питомцев.
Студенты восприимчивы, темпераментны, полны замыслов. Как много можно дать их воображению, направить уже сегодня будущие их поиски…
А вот он обдумывает новые планы, очередные съемки, молчалив, рассеян, весь ушел в себя. И вдруг неожиданно просветлеет, запоет потихоньку свое «ляля, ляля!». Значит, что-то нужное, важное, большое решил, нашел, придумал, чему-то обрадовался, и сразу глаза помолодеют, станут живыми и ясными, заблестят радостью внутреннего озарения.
Встанет, распрямится, крикнет что-то веселое Федору Бондарчуку, всегда готовому откликнуться на отцовский призыв к игре, вместе пойдут поглядеть, как делает уроки Аленушка, вся светленькая, серьезная, рассудительная…
Но недолог бывает такой вот перерыв «большая перемена» в нескончаемо длинном рабочем дне Бондарчука.
Спросим же у него, рад ли он в конце-то концов, что стал актером и режиссером кино, да еще таким прославленным, известным… Помолчав, он отмахнется, потом скажет полушутливо полусерьезно:
Бакенщиком, вот кем хотел бы я стать!.. Зажигал бы на речке бакены для рыбаков.
Вера Николаевна Пашенная точно так же говорила, что хотела бы стать детским врачом.

Оливье и многие другие первостепенные авторитеты современного зарубежного кинематографа.
Впрочем, и эти оценки, как и споры вокруг этих оценок, тоже дело живое, непрерывно движущееся. Эти споры отражают не только меняющиеся повседневно требования кино, но и несут в себе множество противоречивых мнений, вкусов, пристрастий, в них, действительно, сама жизнь. И ведь самые эти споры всякий раз приводят к выводу, что мы имеем дело с явлением в творчестве, огромным по своей значимости.
Каждый новый фильм Бондарчука становится как бы новой точкой отсчета сил, новым могучим . выражением способностей артиста…
Что и говорить: ему эти способности отпущены ему одному они принадлежат сегодня. Они неповторимы и индивидуальны, как неповторим и индивидуален всякий художник, всякий человеческий талант… Но они же свидетельствуют неопровержимо, что удивительное это явление искусства, именуемое Сергеем Бондарчуком, не могло возникнуть нигде, кроме сегодняшней Советской России, возглавляющей движение народов к миру и прогрессу.

Это будет его праздник; он придет, когда круг бесконечных обязанностей художника хоть немножко разрядится, позволит начать осуществление любимой темы, личной, заветной.
Впрочем, разве есть у Бондарчука такое, к чему он относится не как к личному, важному в своем творчестве? Такое, что он осуществляет небрежно, несамоотверженно?
Но, конечно, есть работа и работа. Равно отнимая силы, энергию, она дает неравные результаты… Где-то, пусть далеко впереди ждет его необыкновенная встреча с гоголевским Тарасом Бульбой… Уже начитаны на магнитофонную ленту и звучат удивительные гоголевские строки: встреча Тараса с Андрием в бою… Задуманы «Декабристы», и как мы уже знаем, обязательно с возвращением к Пьеру Безухову… Давно волнует Бондарчука романтический, живой революционный образ Джона Рида человека мира, борца, ленинца, с его неизбывным интересом к Советской стране, к революции…
И, наконец, новая встреча с Шолоховым. «Они сражались за Родину», мы их увидим на экране, братьев и друзей Андрея Соколова…
Какие же разные, непохожие встают перед художником картины жизни… Разные, непохожие эпохи, разные, непохожие люди, герои. Одно только остается здесь общим, неизменным: не банальность, революционность личности героев, широта и открытость их образа действий.
Таковы по-прежнему влечения и симпатии Бондарчука в искусстве. Таков же ион сам человек энергичный и мужественный, не растерявший в неистовом напряжении своего труда, иногда даже жестоком, злом напряжении ни доброты, ни отзывчивости. И хоть они всегда спрятаны от посторонних глаз где-то глубоко в душе художника, он всегда, кажется, прислушивается к тому, что творится там, в этой глубине…

Обладая даром необычайно широкого восприятия мира, Бондарчук неустанно вбирает в себя его образы, чтобы потом воплотить их, перенести на полотно экрана; художник записывает и зарисовывает даже тогда, когда съемки у него нет. Впрочем, дни без съемки это обычно всего лишь дни подготовки к новой, очередной съемке…
И та человеческая воля, та неисчерпаемая будто бы сила, которая в это время движет Бондарчуком, представляется иногда непостижимой, чудодейственной. Она словно явление природы, словно живой родник, не знающий мгновений отдыха или даже краткой передышки…
Ну что ж, скажет Татьяна Васильевна, мать Бондарчука, выбрал дело по душе, так ради дела не щади себя!..
Но разве же такой труд, такое дело, совершаемое в творчестве повседневно, уже само по себе не есть необычайность личности, именно и выражающая талант! Онато и рождает созидательную энергию, неизменно направленную в кино Бондарчука на утверждение свободы, счастья человека или же обращенную против агрессии, насилия и несправедливости.
Те работы Бондарчука, которые определили творческий путь художника, позволяют назвать его не просто мастером кино, но еще и одним из крупнейших мастеров мира.
Конечно, когда такие эпитеты произносятся при жизни художника, они кажутся вроде бы неуместными, о них вспоминают, увы, позднее… Но с ними никак нельзя не считаться, если учесть, что высказаны они опять же мастерами, да еще такими, как Феллини, Джон Форд, Лоуренс

Удивительно точно «угадал» героя Велько Булайич, счастливо выбрав на эту роль Бондарчука: и драматизм происходящего, и самоотверженность храбрецов, и скорбь о погибших, и отчаянную решимость одолеть, побороть врага все доносит Мартин, опаленный порохом, осунувшийся и почерневший, но с неистовым, по-прежнему молодым, горящим взором.
Как нельзя больше герой внешне напоминает тут о дальнем родстве актера, о бабушке-сербке: вот когда особенно сказались, особенно пригодились ее то черты!
Основное действующее лицо в фильме В. Булайича народ; массовые сцены следуют одна за другой почти без перерыва, но герой Бондарчука и в этих условиях буквально озаряет фильм, создаёт живую непрерывность линии действия; русский советский актер кажется родным братом замечательных югославских артистов.
Да и Бондарчук ведь тоже нашел в Велько Булайиче как бы своего брата, последователя в отношении к фактам истории, их освещения в искусстве кино. Пронизанная большим гуманистическим смыслом, партизанская кино-эпопея поведала миру о бесстрашии и силе души борющегося за свободу народа.
Тут оба художника В. Булайич и С. Бондарчук отстаивают революционные традиции; отказываясь от «новаций», от чужих, заимствованных модернистских приемов, утверждают кинематограф, прогрессивный, народный, глубоко поэтический.
И редкую радость свершения, и неминуемую горечь разочарований приносит Бондарчуку его труд. Его дело.
Каждый фильм хотелось бы ему доделать, «договорить»…